Давидюк. Г. П. Динамизм и оптимизм — жизненное кредо профессора Г. П. Давидюка / [Георгий Давидюк ; [беседовал] А. Н. Данилов // Социология. – 2013. — № 2. – С. 6-17.

Интервью с Георгием Петровичем Давидюком.

ДИНАМИЗМ И ОПТИМИЗМ – ЖИЗНЕННОЕ КРЕДО ПРОФЕССОРА Г. П. ДАВИДЮКА

(интервью заслуженного работника БГУ, доктора философских наук, профессора Г. П. Давидюка главному редактору журнала «Социология» профессору А. Н. Данилову)

Дорогой Георгий Петрович, примите наши самые искренние и сердечные поздравления по случаю вашего 90-летия! Чем дальше уходит то время, когда Вы непосредственно работали в науке и образовании, тем масштабнее и значимее открывается Ваш личный вклад в возрождение и развитие социологии в Беларуси. Как говорится, большое видится на расстоянии. Времена меняются, и нашим читателям интересно услышать из первых уст рассказ о жизни и судьбе, Ваше мнение по актуальным во- просам современности, раскрыть секрет Вашего долголетия. Георгий Петрович, вначале хотелось бы послушать о самых ярких мгновениях (событиях) Вашей большой жизни. И вообще, как она для Вас сложилась…

Ярких событий, а тем более мгновений, в моей жизни было много. Есть такие, что в памяти никогда не сотрутся. Они живут вместе со мной и ведут по жизни. Конечно, это мое участие в боевых действиях, ранения, Победа, первая любовь, завершение образования, работа в партийном аппарате, учеба в Москве, успехи в науке, защита диссертаций, сильные поступки, которые совершал, не думая о последствиях. Но что поделать — такой характер, да я и не жалею ни о чем. Почему-то помнится моя первая поездка за границу. В 1962 г. я ездил в Англию в составе советской делегации на 123-ю конференцию Королевской академии наук. Свобода суждений, остроумие высказываний английских ученых и ученых других европейских стран меня поразили. Еще больше поразил меня музей Мадам Тюссо с его восковыми фигурами, в том числе фигурами Сталина и Хрущева. Яркое впечатление осталось и от поездки в 1966 г. в Шри-Ланку и Индию. Необозримые индийские степи, по которым гуляют огромные львы, не обращая внимания на проезжающие автобусы, дремучие пальмовые леса Шри-Ланки неизгладимы в памяти. И, конечно, никогда не забудется, что во время той поездки я впервые купался в Индийском океане.

Вся жизнь у меня была неординарной. Были годы успехов в работе, радости в жизни, были годы тяжелых переживаний, когда пришлось бороться (в прямом смысле этого слова) за возрождение социологии в Беларуси.

Расскажите о Вашем роде, родителях, детстве. Я думаю, что все закладывается как раз тогда, когда наше сознание еще не замутнено жизненным опытом и мы пребываем в состоянии детского любопытства, восхищения окружающим миром, освоения взрослой жизни и поиском себя в ней…

Я родился в капиталистической стране, в Польше, в воеводстве Брестском, повете Кобринском, веска Камень-Шляхетский (ныне «Октябрь») 5 июля 1923 г. Родители мои были батраками. Они даже дом построили на двух сотках земли богатого крестьянина, за что мать ежегодно два дня летом жала рожь хозяину земли. Детей в семье было пять человек. Жили за счет заработка родителей у помещика за повседневную работу летом, а зимой отец немного зарабатывал в своей небольшой кузнице. Я, как старший из детей, в 11 лет пошел в пастухи. Где-то в конце апреля — начале мая богатый крестьянин приезжал к нам, договаривался с родителями и забирал меня к себе в пастухи. Каждый год у меня был новый хозяин. Я жил в их семьях, питался. Чем старше я становился, тем более богатейшему крестьянину меня отдавали. Он больше платил, но и стадо у него было больше. В 10-15 лет я уже пас стадо коров 11-13 голов с большим быком, который меня не боялся, и мне трудно было управлять этим стадом. Часто плакал, но работу надо было выполнять. Когда осенью наступал холод, пастбище заканчивалось, хозяин привозил меня к родителям и вручал им шесть мешков ржи, заработанных мною. Мать со слезами на глазах говорила: «Ты, сынок, заработал нам хлеба на всю семью на целый год». Осенью, зимой и в холодные месяцы весны я ходил в сельскую школу в нашей деревне. Поскольку я хорошо учился, меня переводили учителя ежегодно в следующий старший класс, несмотря на то, что я уезжал на работу пастуха задолго до окончания учебного года. Так я окончил шесть классов польской общеобразовательной школы.

Наша батрацкая жизнь окончилась, когда в Западную Беларусь пришли Советы. Отец получил землю, лошадь, сельскохозяйственный инвентарь с помещичьего хозяйства. Стал «гаспадаром». Меня мать устроила в гимназию в г. Кобрине, где я окончил до начала войны два класса гимназии. Но радость наша скоро оборвалась: началась Великая Отечественная война. Фактически со школьной скамьи.

Вы шагнули на фронт, участвовали в боевых действиях — на передовой, командовали ротой в партизанском отряде, были неоднократно ранены, имеете боевые награды…

Немецкие оккупанты в начале 1942 г. организовали свою администрацию, которая сразу же показала нацистскую гитлеровскую сущность. Молодежь стали вылавливать и вывозить в Германию. Немецкие администраторы в помещичьих имениях потребовали от крестьян вернуть в имения все имущество, розданное им Советами, повсеместно объявили приказ гауляйтера: всем бывшим советским военнослужащим, пристроившимся в крестьянских семьях, приказали явиться на регистрацию в немецкую комендатуру. Бывшие советские офицеры и политруки сразу ушли в леса. За ними потянулись и солдаты, ибо явка в немецкую комендатуру означала отправку в лагерь военнопленных. Молодежь из бедных крестьянских семей тоже активно стала обсуждать вопросы ухода в партизаны. Стали откапывать закопанное в начале войны оружие, брошенное отступающими советскими войсками. Так выкристаллизовалась в нашей деревне группа: Георгий Давидюк, Николай и Петр Хвисюки, Александр и Николай Шевчуки, Павел Сенчук, Степан Козловский.

К этому времени я уже был хорошо знаком с Борисом Лукашуком, жившим в соседней деревне Турная. А это очень грамотный и умный человек. Он меня показал своим знакомым. Приехал он в д. Турная перед войной навестить своих родных. Как только пришли немцы, он сказал: «Это страшный враг, с ним надо воевать с оружием в руках». Он хорошо подготовился. Когда в нашей деревне сформировалась боевая группа, он сказал мне: «Я вас принимаю в свою группу, в которой уже есть 12 человек. 15 мая 1942 г. приходите ночью в лес под Турноей, там объединимся и двинемся в большие леса, где и начнем боевые действия».

Так я стал партизаном. Б. Лукашук сразу сделал меня командиром, оставив в моем отделении только П. Хвисюка, который воевал вместе со мной до конца войны. Остальных из нашей деревни растасовал по другим отделениям, заявив мне: «Я твоим ребятам очень доверяю, и они должны быть в каждом отделении». Скоро я стал командиром взвода, и когда мне было 20 лет, я уже был командиром роты. О том, как я воевал, я услышал на бюро подпольного райкома партии. В мае 1943 г. мой друг, Николай Головацкий, член бюро подпольного райкома партии, бывший в это время командиром Речицкого партизанского соединения возле моста Днепробугского канала в Дрогичинском районе, сказал мне: «Завтра в 14:00 приходи в штаб отряда на заседание партбюро». Я поинтересовался: «А кому я потребовался, что мне там делать?» Он ответил: «Тебя будем принимать в партию, таково решение командования». Я подумал: «Раз решение командования, то не о чем и говорить». Разошлись. На второй день прихожу в штаб отряда. В комнате за рабочим столом по центру сидит комиссар отряда Иван Живнов, рядом командир отряда Михаил Герасимов, дальше от него — Николай Головацкий и еще несколько человек, видимо, это были комиссары других партизанских отрядов. Комиссар И. Живнов (он же — первый секретарь Дрогичинского подпольного райкома партии) объявил заседание открытым и сразу дал слово Н. Головацкому. Последний стал давать мне характеристику, перечисляя удачные острые бои моей роты с немцами, рассказал о десятках успешных диверсионных взрывов на железной дороге, совершенных партизанами моей роты, в результате чего сотни немецких танков, орудий, бензиновых цистерн сгорели на Пинщине, не доехав до фронта. После сообщения Н. Головацкого комиссар спросил: «У кого есть вопросы к Георгию Давидюку?» Сразу поднялся командир отряда М. Герасимов и заявил: «Какие вопросы?! Это же лучший в отряде командир роты. Его боевые заслуги, его авторитет среди партизан всем хорошо известны. Предлагаю принять Г. Давидюка в партию». Автоматически произошло единогласное голосование. Так я стал членом КПСС, никогда раньше не думая об этом.

Что касается боевых наград, то у меня их три: Орден «Отечественной войны I степени», медаль «За боевые заслуги» и медаль «Партизану Отечественной войны I степени».

Ранения я получал каждый год по одному. Первое ранение я получил в 1942 г. в открытом бою с немецкой ротой под Ганцевичами в правое плечо. Эту немецкую роту мы полностью уничтожили. Подобрали на поле боя 57 немецких винтовок, 25 автоматов, 4 пулемета, в том числе крупнокалиберный. Второе ранение — под Кобрином, зимой 1943 г. во время разведки провалился под лед, спасаясь от преследующих меня немецких патрулей. Покалечил ноги. Месяц в крестьянской хате меня лечили. Но ноги и сейчас болят. Третье ранение получил в последнем моем бою против оккупантов в апреле 1944 г. Моя рота (это 153 человека) держала оборону на Днепробугском канале в д. Заречье против Мадьярского полка, вооруженного танками, артиллерией. По описанию этого боя Кириллом Мазуровым в книге о партизанском движении, мадьяры потеряли в этом бою более 100 человек и три танка. Три дня они штурмовали эту переправу. Моя рота потеряла командира второго взвода Ивана Лучко, пулеметчиков Степана Козловского, Василия Ипатова, семь человек были тяжело ранены, в том числе мне разрывная пулеметная пуля разорвала левую ладонь. Это был мой последний бой с оккупантами. После этого я уже стал «нестроевым», меня с фронта списали.

Как Вы пришли в науку и что определило Ваши принципы работы в ней. Как рассказывают коллеги, Вас отличала открытость, целеустремленность, желание добиваться истины в честной дискуссии, не пасовать перед трудностями. Кто повлиял на Ваш выбор и чем он был обусловлен?

После войны я работал в административных учреждениях, в том числе был зав. отделом культуры Брестского горисполкома и одновременно учился в вечерней школе, в пединституте. О работе в науке не мечтал, и никаких мыслей у меня не было об этом. Но бывает и в ясный день гром грянет.

В 1961 г. вышла моя книга «Основные черты современного ревизионизма». Югославская пресса всем своим журналистским корпусом обрушилась на мою книгу. В проправительственной югославской газете «Борьба» меня обвинили в клевете на югославское руководство, в том числе и на Иосифа Броз Тито. В то время я работал лектором ЦК КПБ.

Где-то в начале 1962 г. позвонил мне директор Института философии и права АН БССР Казимир Буслов, пригласил на деловую беседу. В беседе он предложил мне перейти на работу в его институт и занять должность зав. сектором исторического материализма. Он сказал: «У Вас уже много публикаций: книги, журнальные и газетные статьи. Наш коллектив Вас примет хорошо». Когда я вежливо стал ему объяснять, что мне нравится нынешняя моя работа, он серьезно посмотрел на меня и сказал, что его приглашал секретарь ЦК КПБ и сказал, что им неудобно оставлять в своем аппарате Г. Давидюка в связи с таким возмущением югославов против него. В конце беседы он порекомендовал К. Буслову пригласить Г. Давидюка на работу в Институт философии, тем более там сейчас есть хорошая вакансия. После этих слов К. Буслова я все понял.

Не спеша я стал оформлять документы для перехода на другую работу. Мне дали за подписью секретаря ЦК КПБ блестящую характеристику. Прошло много времени после публикации объявления в газетах о конкурсе, затем на заседании совета Института философии меня избрали зав. сектором института. Во время этого избрания произошел интересный инцидент. Когда докладчик данных о Г. Давидюке, академик В. Сербента сказал, что Г. Давидюк свободно владеет тремя иностранными языками (английским, немецким, польским), К. Буслов сразу бросил реплику: «А не потомок ли это какого-нибудь дворянского рода?»

В сентябре 1962 г. я перешел на работу в Институт философии и права АН БССР. С этого времени и началась моя научная работа. То, о чем Вы спрашиваете (где формировалась моя открытость, целеустремленность, стремление добиться истины в честной дискуссии, почему не пасовал я перед трудностями), вырабатывалось все здесь, на работе в АН БССР. В коллективе Института философии была доброжелательная, спокойная, деловая обстановка. На уровне Академии наук я стремился выступать на различных совещаниях наряду с крупными белорусскими учеными, людьми высокой культуры. Я видел, как они резко отличаются от чиновников, с которыми я до этого работал.

От дирекции Института шла большая поддержка. Директор Института регулярно ежегодно выделял в сектор несколько штатных единиц старшего научного сотрудника и 2-3 единицы под новых аспирантов. Новые единицы старшего научного сотрудника мы заполняли научно выросшими младшими научными сотрудниками или аспирантами, теми, кто защитил кандидатскую диссертацию. За 10 лет сектор вырос в отдел социальных исследований с тремя секторами: сектор социального планирования, сектор социального управления и сектор социальных проблем села. Штат вырос с 6 человек до 43, в том числе 8 кандидатов наук и 7 аспирантов. Все годы велись непрерывные социальные исследования на промышленных предприятиях и в колхозах, среди них такие гиганты, как Минский тракторный завод, Минский автомобильный завод, Оршанский льнокомбинат, Барановичский химкомбинат и другие. В колхозах велись исследования в основном в Минской области. Все они велись на хоздоговорной основе, т. е. за нашу работу платила администрация предприятия, колхоза, требуя ежеквартально отчет о проделанной работе. Отчеты о результатах исследований обсуждались на заседаниях сектора, затем отдела, на научных конференциях, проводимых прямо на объектах исследования. Вот здесь-то и вырабатывались необходимые навыки: умение анализировать, аргументировать в дискуссии, защищать собственную научную мысль. На основе исследовательских материалов было подготовлено и издано под моей редакцией 8 коллективных монографий. А такие старшие научные сотрудники, как Руслан Гребенников, Людмила Дмитру, Зинаида Монич, Вадим Круталевич, Иван Писаренко, опубликовали свои монографии. В это же время вышла моя книга «Критика теории единого индустриального общества» (1968). Она получила высокую оценку московских социологов.

Интересно, а когда Вы сами впервые узнали о социологии, как относились в обществе, среди представителей других профессий к социологической науке? Где Вы учились социологии, какими книгами и учебниками пользовались, кто были Ваши учителя?

О социологии я узнал во время учебы в аспирантуре в московской Академии общественных наук при ЦК КПСС. Старые профессора нашей кафедры философии часто зло заявляли, что социология — это «буржуазная наука». Из прессы я узнал, что такова установка ЦК КПСС. Работая в АН БССР, я не только узнал, но и почувствовал ненависть, враждебность по отношению к социологии со стороны экономистов, юристов, историков. Зав. юридическим отделом Института философии АН БССР, член-корреспондент АН БССР С. Моргунский в обществе своих друзей беспрерывно обвинял социологов в «клевете на советскую действительность».

Суть социологии я узнал, часто бывая в Институте философии АН СССР, где уже в середине 1960-х гг. был сектор социальных исследований, которым руководил профессор Геннадий Осипов. Работая часто в читальном зале Московской библиотеки им. В. И. Ленина, я внимательно прислушивался к беседам об американской, немецкой социологии. Очень много о ней узнал от известных уже в начале 1960-х гг. московских профессоров Геннадия Осипова, Галины Андреевой. Моими настольными учебниками были книги Владимира Ядова «Социологические исследования. Методология. Программа. Методика» (1972), Андрея Здравомыслова «Методология и процедура социологических исследований» (1969).

Наиболее глубоко я постиг суть социологии, когда писал докторскую диссертацию «Критика теории единого индустриального общества». Книги по этой теме были написаны в то время американскими, немецкими, польскими социологами. Переводов на русский язык данных книг в 1960-е гг. не было. Пришлось читать все в оригинале. Меня поражала глубина проникновения мысли авторов этих книг в социальную действительность и связь теоретического суждения с объективными ее процессами. Особенно меня впечатлили глубиной знаний как американской, так и советской действительности, Джон Гэлбрэйт и Дэниель Белл в своих книгах «Новое индустриальное общество. Техноструктура» и «Грядущее постиндустриальное общество».

В 1960-е гг. социология как наука в Советском Союзе стала постепенно возрождаться. Появились первые учебники, стали проводиться социологические исследования, создаваться лаборатории. Появилась даже социологическая ассоциация, белорусское отделение которой Вы возглавляли. Интересно, а что исследовали полстолетия назад, кто определял тематику, как была организована работа, где докладывались результаты и как к ним относились заказчики?

Ответ на этот вопрос начнем с жизненного примера. Весной 1969 г. я зашел к заместителю директора Института философии АН БССР Антону Савастюку с большой пачкой командировок и различных других документов на подпись — готовилась группа к отъезду на Брестский ламповый завод для проведения исследований. Он посмотрел на эти документы и сказал: «Что, снова едете собирать фактики? Разве же это наука?» Я спросил у него: «А как же делается наука?» Он ответил: «Настоящая наука добывается в библиотеке путем чтения книг».

50-60 лет тому назад так и было. Прочитав десятки книг по своей специальности в библиотеке, советский гуманитарий писал еще одну книгу или кандидатскую и докторскую диссертацию. Ученые советы академических институтов, кафедр вузов определяли тематику научной работы коллективу ученых или одному человеку. Направление исследований определялось постановлениями ЦК КПСС, принятыми на пленумах, съездах ЦК КПСС. Результаты исследований принимались, утверждались или отклонялись на заседаниях советов академических институтов или вузовских кафедр.

Расскажите об обстановке в Академии наук БССР, ведущих вузах республики — БГУ, БПИ, Ваших коллегах по работе, которые первыми стали проводить социологические исследования. Что это были за люди, какое имели образование, что Вас объединяло или, наоборот, отличало друг от друга. Была ли конкуренция, где Вы печатали результаты исследований?

Обстановка в АН БССР была очень тихая. Люди молчали, делали вид «занятости работой», никаких дискуссий. Телефонный звонок партийного работника (из райкома партии или ЦК партии) приводил в трепет руководителя учреждения.

В начале 1970-х гг. Проблемная социологическая лаборатория БГУ проводила исследования по социальным проблемам студенчества, объектом исследования были взяты студенты БГУ, БПИ и РТИ. В БПИ некоторые деканы не хотели допускать сотрудников лаборатории к опросу студентов. Поскольку научное кураторство над лабораторией ректор поручил мне (я уже работал в БГУ зав. кафедрой), мне пришлось идти к ректору БПИ. В то время ректором БПИ был известный в республике профессор М. В. Дорошевич (до этого — Министр образования БССР). Во время нашей беседы зазвонил телефон. Он поднял трубку, как услышал голос, сразу подхватился, стал навытяжку и повторил: «Мария Ивановна, не беспокойтесь, все будет сделано, как Вы сказали». Закончив разговор, он положил трубку и вздохнул с облегчением. Меня все это как-то удивило, что такой человек, известный руководитель, стоя навытяжку, разговаривал по телефону. Я его спросил: «Кто это звонил?». Он спокойно ответил: «Это работник райкома партии, который курирует БПИ». Я сделал безразличный вид, и мы продолжили нашу беседу, которая стала весьма результативной. Социологи БГУ получили доступ на все факультеты БПИ. В БПИ при кафедре научного коммунизма был открыт сектор социологических исследований. Руководить им стал зав. кафедрой, профессор Владимир Семеньков. Сектор вел исследования на ряде предприятий Минска по проблемам текучести кадров, условиям труда женщин на заводах. Коллектив был плодовитый. В. Семеньков и профессор Зоя Юк (исследовала проблемы женского труда) издали по несколько монографий в государственном издательстве «Беларусь».

Росту социологических лабораторий, секторов способствовало постановление Президиума ЦК КПБ от 9 ноября 1965 г., которое обязывало Президиум АН БССР и Министерство высшего и среднего образования до 1 января 1966 г. разработать мероприятия по усилению конкретных социологических исследований в научно-исследовательских институтах, высших учебных заведениях и вынести их на утверждение в ЦК КПБ. Постановление предписывало создать лаборатории социологических исследований в БГУ и Институте народного хозяйства. В БГУ зав. социологической лабораторией стал историк философии, профессор Иван Лущицкий, а в Институте народного хозяйства — специалист по истории КПСС Иван Галко. Вскоре были созданы социологические лаборатории в Брестском пединституте, Гомельском университете. Штаты этих лабораторий формировались из преподавателей кафедр, молодых экономистов, философов, историков.

Кстати, Вы одним из первых создали на университетской кафедре философии сектор прикладной социологии и начали по договорам с предприятиями проводить социологические исследования. Более того, на многих крупных производственных объединениях возникли заводские социологические службы, в штатных расписаниях предприятий открылись ставки специалистов-социологов, возникла заводская социология. Сколько интересных людей, с богатым жизненным опытом, хорошим образованием затем стали прекрасными учеными и преподавателями…

В советское время критика имела место. Но она имела меру, определенный, обозначенный объект. Гигантский корпус советских журналистов критиковал, даже фельетоны писал. Но журналисты хорошо знали, кого можно критиковать и в какой степени. Редакции газет и журналов Беларуси охотно принимали статьи от социологов. В них можно было критиковать руководителей предприятий, колхозов за социальные беспорядки, за неумение вскрывать причины текучести кадров, за невыполнение законов об охране труда, особенно женского. Но в статьях социологов не должна была содержаться критика секретарей райкомов, обкомов КПБ. Критиковать имели право только партийные работники. Результаты исследований эффективности партийной пропаганды, работы университетов марксизма-ленинизма, при каждом доме политпросвещения (эти проблемы исследовала социологическая лаборатория БГУ), можно было докладывать в письменной форме только в отделе пропаганды ЦК КПБ. Когда я их приносил, зав. отделом пропаганды С. Павлов с благодарностью принимал, внимательно читал и очень благодарил за вскрытие низкого уровня лекций, устаревшую тематику лекций, низкий уровень лекций некоторых представителей этих университетов. Полученные материалы он широко использовал в своих выступлениях на различных совещаниях, проводимых в ЦК КПБ, в своих статьях, в газетах, журналах.

Интересны Ваши попытки в середине 1970-х гг. организовать официальную подготовку профессиональных социологов, есть выпускники тех лет, в дипломе которых записано «Философ. Прикладной социолог». Почему же сразу не получилось… И вообще, как Вы по жизни относитесь к своим неудачам?

Когда в начале 1972 г. меня переманивал ректор БГУ, профессор Всеволод Сикорский, перейти на работу в БГУ и занять должность зав. кафедрой философии гуманитарных факультетов, я спросил: «А как же я смогу вести социологические исследования? Кафедра денег на это не имеет?» Он ответил: «Я дам Вам неограниченный лимит на ведение хоздоговорных социологических исследований. Хоть на 200-300 тысяч рублей». Это меня очень устраивало, ибо Президиум АН БССР даже небольшие лимиты с трудом выделял мне. Лимиты на хоздоговорные исследования руководство Академии наук весьма щедро выделяло институтам физики, химии.

Ректор Белгосуниверситета В. Сикорский свое обещание выполнил. Уже в начале 1973 г., как только я перешел на работу в БГУ, кафедра получила 100-тысячный лимит на ведение социологических исследований. Стали заключать договора на ведение этих исследований с предприятиями. В этом же году были заключены договора с Оршанским льнокомбинатом, Могилевским «Химволокно». В следующие годы еще с семью предприятиями. Лимит был использован на 300 тысяч рублей. Эту организационную работу очень любил проводить Иван Писаренко, пришедший вместе со мной в университет из Института философии АН БССР. Он же и стал первым руководителем сектора прикладных социологических исследований. Научным же руководителем сектора во все времена его существования был Г. Давидюк. Сотрудниками сектора вначале были работники кафедры, доценты (Альберт Елсуков, Виктор Овчаренко), преподаватели без степени, аспиранты, среди которых надо назвать таких как Сергей Шавель, Олег Манаев, Давид Ротман, Жанна Грищенко, Лариса Титаренко, Анатолий Левко. Постепенно в этот сектор переходили сотрудники различных кафедр вузов (это были историки, экономисты, философы, но они хотели стать социологами). В сектор также была принята на работу Галина Соколова, окончившая аспирантуру в Институте социологии АН СССР. Всего в секторе работало 78 человек, в том числе сотрудников (на хоздоговорной ставке) — 47, преподавателей и аспирантов (по совместительству) — 31.

Работа в заводских коллективах, непрерывное наблюдение, дискуссии, происходившие на заводах, научных конференциях, очень требовательные обсуждения на заседаниях сектора отчетов о проводимых исследованиях, выковывали будущих белорусских социологов. В этом горниле выросли ведущие ученые, социологи — Сергей Шавель, Альберт Елсуков, Леонид Гуцаленко, Галина Соколова, Жанна Грищенко, Давид Ротман, Олег Манаев, Лариса Титаренко, Анатолий Левко, Светлана Лапина и др.

Результаты работы сотрудников отдела социологических исследований АН БССР, сектора конкретных социологических исследований БГУ, БПИ, Института народного хозяйства, Брестского и Гомельского пединститутов, Горецкой сельскохозяйственной академии вызвали большой интерес к социологии у многих руководителей предприятий, областных организаций, министерств. В 1980-е гг. появилась так называемая заводская социология. Многие заводы, а это, прежде всего, Минские тракторный и автомобильный, Могилевский «Химволокно», Брестский ламповый завод, ввели в штатное расписание единицу «социолог». На эту должность приглашали выпускников философского отделения БГУ, прошедших курс обучения по прикладной социологии. Многие из них защитили через некоторое время кандидатские диссертации, стали работать в научных учреждениях, на кафедрах философии. Среди этой группы, выросшей из заводских социологов до социологов с учеными степенями, следует назвать прежде всего Давида Ротмана, Анатолия Левко, Надежду Голубкову, Александру Водневу, Лидию Новикову, Михаила Хурса.

Кстати, о победах… Никогда не кружилась голова от успехов? Ведь в Вашей жизни их было гораздо больше, чем поражений…

Мысль о подготовке социологов в вузе у меня зародилась еще во время работы в АН БССР, ибо уже тогда я знал, что в ведущих университетах США, Франции, Германии давно работали социологические факультеты. Во время беседы с ректором БГУ, профессором В. Сикорским о моем переходе на работу в БГУ я поставил вопрос: «А можно будет открыть на философском отделении БГУ специализацию по социологии?» Он ответил: «Безусловно, никаких проблем». Свое слово он исполнил. Как только я принял руководство университетской кафедрой, ректор своим приказом отнял от кафедры истории философии кураторство над философским отделением и передал его нашей кафедре. Уже в начале 1973/74 учебного года это отделение было разделено на две группы: философскую и социологическую. С 3-го курса, как и положено по университетским порядкам, на отделении социологии начали читать лекции по прикладной социологии. Новая программа для этого отделения включала 12 спецкурсов. Надо было подбирать преподавателей на каждый спецкурс. Преподаватели нашей кафедры были не в силах обеспечить все спецкурсы. Пришлось приглашать специалистов других факультетов БГУ, других вузов, в том числе профессоров Николая Юркевича, Евгения Бабосова, Павла Водопьянова, Николая Крюковского.

Крайняя потребность была в учебниках. Мне отчасти удалось утолить эту жажду, написав учебники: «Введение в прикладную социологию» (1975) и «Прикладная социология» (1979). Это были первые учебники в СССР по прикладной социологии. Все это мы делали, когда в СССР представители официальной власти социологию именовали «буржуазной наукой». Поэтому мне вскоре дали «по затылку» за мое «творчество».

В 1978 г. советская делегация высшей школы вывезла в ГДР на совещание заведующих кафедрами общественных наук. От Беларуси в делегацию входил я. На инструктаже в Министерстве высшего образования СССР замминистра, руководитель делегации Н. И. Мохов попросил ее членов доложить, кто в какой секции будет работать и о чем будет говорить. Я сказал, что буду работать в секции социологии, собираюсь рассказать, как в БГУ готовят социологов, проводят исследования и как эта работа увязывается с учебным процессом. Мохов не замедлил спросить: «Кто разрешил вести подготовку социологов в университете?» Я ответил, что учебный план подготовки утвердил первый заместитель министра высшего образования СССР Н. Ф. Краснов, состоялось уже два выпуска специалистов, у которых диплом по профессии «прикладной социолог». Мохов обещал «разобраться». Нагрянула министерская проверка, признала неправильной запись в дипломе и предписала впредь делать запись «преподаватель общественных наук». Так мы и делали до 1988 г., пока социологию не признали в СССР самостоятельной наукой.

Были и другие серьезные мои неудачи, а точнее удары власти в ходе борьбы с социологией. Сильно навредило развитию социологии решение ЦК КПБ запретить социологические исследования на хоздоговорной основе, а также запретить в некоторых вузах сектора конкретных социологических исследований, в том числе в БГУ. В это же время были нанесены лично по мне два удара партийными органами. Меня отстранили от руководства кафедрой, а вскоре и Проблемной лабораторией социологических исследований БГУ.

Это была середина 1980-х гг. Шла горбачевская «перестройка». Партийный аппарат агонизировал. Он наносил жестокие удары по тем, кто вскрывал пороки и язвы общественного строя. В числе этих врагов была и социология.

Я все это понимал. В ряде статей, опубликованнных мной в это время в журнале «Неман», я показывал огромные привилегии партийного аппарата, нищету рабочего класса и интеллигенции, массовое бегство крестьян из нищих колхозов в город. Я предсказывал революцию. Одна моя статья так и называлась «Революция в революции».

Особый разговор — о Вашей работе в качестве руководителя Проблемной научно-исследовательской лаборатории социологических исследований при БГУ — колыбели современных профессиональных белорусских социологов. При Вас эта структура расширилась и в количественном отношении, обрела адекватную задачам того времени структуру. И, конечно, Вам удалось создать отличную команду ученых, многие из которых до сего дня активно работают в социологии. Расскажите об этом этапе своей жизни…

Побед было много. Много книг опубликовано, особенно коллективных, под моей редакцией. Подготовил 48 кандидатов наук, 12 из них потом стали докторами философских и социологических наук. За мою активную научную и общественную деятельность Президиум Верховного Совета БССР три раза награждал меня грамотой Верховного Совета БССР. (В то время эта грамота была самой высокой правительственной наградой в Белоруссии.)

Наибольшей моей победой я считаю открытие в БГУ в 1989 г. отделения социологии и кафедры социологии. Я был очень рад, что не зря свою самую работоспособную, активную деятельность посвятил тому, чтобы социологию сделать в Беларуси наукой и поставить вровень с другими науками.

Голова у меня кружиться не могла, ибо за каждый новый успех в развитии социологии партаппарат находил зацепку, чтобы меня хорошо «стукнуть». Как мне передали мои друзья из аппарата ЦК КПБ, секретарь ЦК КПБ по идеологии А. Кузьмин на одном из совещаний работников ЦК КПБ в 1987 г. сказал: «Пора кончать с этим Давидюком».

Почему же Вы ушли из университета, когда дело Вашей жизни — признание социологии как самостоятельной науки, открытие социологического отделения и кафедры социологии в БГУ стало явью. Появились аспирантура, докторантура, совет по защите диссертаций, открылась заграница…

На работу в социологическую лабораторию БГУ в качестве ее заведующего я прибыл сильно потрепанный партийными органами, в том числе и парткомом БГУ. Состояние мое было подобно вышедшему из больницы после тяжелой болезни. Но на первой встрече с коллективом сотрудников лаборатории я увидел среди них многих бывших моих студентов, аспирантов, сотрудников разгромленного ректором БГУ Владимиром Белым сектора прикладных социологических исследований. У меня как-то на душе потеплело, и я решил: «С ними мы еще можем спасти социологию в БГУ».

Через несколько дней я пошел к начфину БГУ и попросил рассказать, какими финансовыми ресурсами располагает социологическая лаборатория. Он показал мне штатное расписание лаборатории, в котором значилось 22 сотрудника с указанием месячного оклада. Я спросил у него: «А где деньги на командировки, на ведение исследований на объектах исследования, на оплату вычислительному центру за обработку социологической информации?» Он ответил: «Такие средства социологической лаборатории Министерство нам не дает». В Министерстве мне сказали: «Этот вопрос может решить только Госплан».

После долгих хождений по инстанциям большого здания Госплана, наконец, мне сказали, что мой вопрос может решить только заместитель Председателя Госплана Лев Метлицкий. На мое счастье Метлицкий мой старый знакомый еще с тех времен, когда мы вместе работали в аппарате ЦК КПБ. Он радостно меня принял, внимательно выслушал и сказал: «Сейчас ничего не могу сделать. А вот когда будем верстать бюджет Министерства высшего образования на будущий год, постараюсь увеличить бюджет твоей лаборатории».

Л. Метлицкий свое обещание выполнил. В начале 1983 г. лаборатория получила намного больший бюджет. В штатном расписании уже значилось 39 сотрудников. Отдельной статьей выделялись деньги на полевые работы, на обработку социологической информации в вычислительном центре. Предписывалось также государственное задание исследовать проблемы труда на промышленных предприятиях, проблемы студенчества в вузах и проблемы советской семьи.

В результате мы получили возможность пополнить каждый сектор (их было пять) тремя-четырьмя новыми сотрудниками, что мы и делали, принимая на работу прежде всего работников разгромленного сектора прикладной социологии при кафедре философии БГУ. Создали ученый совет лаборатории, где ежемесячно заслушивались отчеты секторов о проведенной работе на объектах, аналитические записки по накапливающимся исследовательским материалам, очередные аттестации сотрудников, избранных на новый срок работы. Через 2-3 года стали появляться опубликованные научные труды сотрудников. Первыми порадовали меня своими книгами Жанна Грищенко, Владимир Дунаев, Светлана Бурова, Олег Манаев.

Постепенно Проблемная социологическая лаборатория БГУ получила широкую союзную известность в научном и общественном мире. С ней установили хорошие связи социологи Москвы, Харькова, Вильнюса.

После моего ухода из лаборатории несколько лет ею руководил профессор Сергей Лаптенок. Лаборатория стала хиреть, а затем была присоединена к социально-экономическому факультету и стала одним из его подразделений. Лаборатория начала рассыпаться. Первым ушел О. Манаев с группой научных сотрудников и создал Независимый институт социальных экономических и политических исследований, который очень быстро вырос в широко известный в стране и за рубежом исследовательский социологический центр.

Вторым с основной группой сотрудников лаборатории выделился Давид Ротман, который своими всесоюзными исследованиями создал Центр социологических и политических исследований БГУ, подготовил несколько весьма солидных социологических монографий, учебник о методах конкретных социологических исследований.

В это же время Жанна Грищенко с несколькими сотрудниками лаборатории включилась в Международный проект по исследованию проблем новой демократии и местной власти в государствах, возникших в результате краха советской империи. Эта работа настолько повлияла на Ж. Грищенко, что она стала писать художественные произведения, где героями являются социологи. Первую книгу она назвала «Социология жизни, или Жизнь в социологии» (2007). Я читал главу из ее новой книги «Час абсента», которая была опубликована в журнале «Социология», и считаю, что это более глубокое проявление писательского таланта Грищенко. Желаю Жанне Михайловне дальнейших, еще более масштабных успехов на этом поприще.

Как и чем Вы жили, когда приняли для себя окончательное решение уйти из науки и образования навсегда. Поступок, конечно, смелый, не- ординарный и вызывает большое уважение, но и не так прост в по- нимании…

В последнее время я работал на кафедре социологии БГУ в качестве главного научного сотрудника. В декабре 1995 г. меня пригласили в отдел кадров университета. Работник этого отдела объявил, что я уволен с работы и вручил мне трудовую книжку. Я даже не спросил у него, кто уволил и за что уволили. Попрощавшись, ушел. В это время я был настолько расстроен, что мне было все безразлично. Дома я открыл трудовую книжку и прочитал: «Уволен по п. 2 ст. 29 КЗОТ Республики Беларусь по окончании срока трудового договора».

В чем же Ваше жизненное кредо, чтобы и через столько лет сохранить в себе неиссякаемую энергию, оставаться в строю и радоваться жизни?

У меня очень хорошая жена, сын и дочь меня очень любят. Они понимали, что мне уже за семьдесят, пенсия хорошая, так что пора уже и отдохнуть. Я стал много жить на даче, заниматься огородничеством, садоводством. Поскольку жена ушла на пенсию раньше меня, то мы 8 месяцев ежегодно живем на даче. Я, как урожденный крестьянин, очень быстро привык к сельской жизни. Это укрепляло здоровье, постепенно приходило душевное успокоение. Последние 15 лет я уже считаю, что после 70 лет и не следует работать преподавателем. У старого человека много физических недостатков (слабеет слух, садится голос, зрение падает, память изнашивается), студенты все это замечают.

Что бы Вы пожелали молодым людям, избравшим для себя про- фессию социолога?

Я строго выполняю принципы, может быть, это жизненное кредо — «ди- намизм и оптимизм». Много гуляю в лесу, люблю собирать грибы. Детство мое прошло на реке Муховце. Я очень любил плавать в реке, озере, море. Стараюсь не вникать ни в какие споры, не волновать себя, не расстраиваться. Очень люблю читать художественную литературу. Прочитал многотомники Вальтера Скотта, Александра Дюма, Фенимора Купера, Якуба Коласа, Владимира Короткевича. Они и сейчас есть в моей домашней библиотеке.

Пока был нормальный слух, мы с женой любили ходить в театр, особенно в оперный — на оперные и балетные спектакли. Во время учебы в Москве мы (жена в это время жила и работала в Москве) просмотрели весь репертуар Большого Московского театра оперы и балета.

Я никогда не смотрю телевизор. Считаю, что телевизор — это один из важнейших вредителей зрения, слуха и нервной системы человека. Очень жалею, что наша эпоха — это эпоха просиживания мужчин, молодых и старых, у экрана телевизора. От этого наш этап развития общества обедняется, физически его члены слабее представителей предыдущих столетий.

Уважаемый Александр Николаевич! Я искренно благодарен Вам за вопросы по существу. Они так сформулированы, что затрагивают важнейшие этапы моей жизни и деятельности, особенности тех ее сторон, где речь идет о становлении и развитии социологии в Беларуси. Они заставили меня вспомнить, что я для этого делал, с кем это делалось, какие были общественные преграды на этом пути и как приходилось их преодолевать.

Молодым людям, избравшим для себя профессию социолога, советую хорошо осознать, что социология стоит наиболее близко к живой социальной действительности по сравнению с другими общественными науками. И этот организм активно реагирует на любые вмешательства. А социологу приходится все это изучать. Социолог вскрывает причины коррупции, а гигантский корпус коррупционеров, особенно те, кто его породил, обрушиваются на социологов. Социологи вскрывали причины массовой текучести кадров, особенно в промышленности и строительстве, а те, кто создавал эти причины, громят социологов.

Поэтому социология, хотя она крайне нужна обществу и интересная наука, она не во всех странах имеется, а в некоторых из них государственные правители ее объявляют «враждебной наукой для общества».

Социология хорошо развивается в демократических высокоразвитых странах. На данный момент наиболее успешно развивается социология в США, Германии. Именно в этих странах наибольшее количество институтов и факультетов социологии, которые известны во всем мире.

Поэтому мой совет молодым людям, мечтающим стать настоящими социологами, много учиться и не только в университетских аудиториях, библиотеках или за компьютером, но и у жизни; старательно изучать и смело открывать для себя действительность, не бояться опыта других, решительно перенимать все лучшее, что накоплено мировой и отечественной социологической наукой.

От всей души благодарен Вам, уважаемый Георгий Петрович, за состоявшийся разговор, глубокие и полные ответы на мои вопросы, и еще раз примите от всего нашего социологического братства, которое Вы когда-то породили, Ваших учеников самые искренние и сердечные поздравления со славным юбилеем.

Поздравляем!!!