Чарота, И. Дорожки памяти ― дорожки радости / Иван Чарота // Советская Белоруссия. — 2009. – 12 сентября. — С. 21.

И. Чарота рассказывает о детстве и своей малой родине — д. Лыщики Кобринского района.

 Дорожки памяти ― дорожки радости

Иван Чарота — член союзов писателей Беларуси, Рос­сии и Сербии. Родился в 1952 г. в д. Лыщики Кобрин­ского р-на Брестской обл. Окончил филологический факультет БГУ. Доктор филологических наук, про­фессор. Автор более 50 книг по сербской тематике, а также книг литературоведческой и культурологи­ческой проблематики. Лауреат премии «За духовное возрождение», кавалер орденов Сергия Радонежского и Саввы Сербского. В настоящее время — заведующий кафедрой славянских литератур БГУ.

Заметка краеведа

Лыщики — деревня в Кобринском р-не Брестской обл., ж.-д. стан­ция Столпы. В 1563 г. упоминается как село Данковичи. в 1786 г. Лыщики — село в Брестской экономии, 27 волок, 7 моргов земли. Рядом находилось имение Лыщики, владение А. Черноцкой, два имения Лыщики-Борки, вла­дения В. и С. Властовских, П. Борковского. В 1897 г. — 21 двор, 294 жи­теля. Имелись хлебозапасный магазин, кузница, ветряная мельница.

С 1939 г. — в составе БССР. В 1959-м — 307 жителей, в 1970-м — 254.

На 2005 г. — 107 жителей. Входит в состав колхоза «Глинянский».

Деревня моя — Лыщики Кобринского района Брестской обла­сти — не большая, но и не малая по сравнению с соседними селения­ми. Как посчитал позднее, в бессонные часы, более 70 дворов да еще хутор Покупчики с 6 дворами и три дома-хутора отдельно. Обычное селение для наших мест. Но готов всех уверять, что моя малая ро­дина отнюдь не обычна. Хотя бы вот: у нас там — во всей околице, включая места заболоченные, покрытые кустарником и лесом, — ни­кто отродясь не видел змей. Верующие этнографы по этому поводу говорят: значит, намолено. Хотя церкви в Лыщиках нет и не было, наш приходской храм — в старинных Вежках. Когда-то стояла там трехкупольная красивая и большая церковь, которая видна была из нескольких окрестных деревень. Та церковь сгорела в 1943 году.

…Был Четверг Светлой седмицы, по-местному — Навский Великдень, когда у нас совершаются поминовение усопших и освящение могил. На обедне и панихиде, как обычно, присутствовало мно­го людей, которые после богослужения отправились на кладбище, расположенное примерно в двух километрах. Не все успели дойти туда, как пришлось бежать обратно — заметили пламя над церковью. Успели вынести из огня священные сосуды и книги, иконы, хоругви, светильники, иную утварь. А от самого здания осталось пепелище. Причина пожара вскоре выяснилась. Из находящейся неподалеку де­ревни к местному богачу, у которого были три дочери на выданье, заехал полицай, чтобы развлечься. Подвыпив, он устроил соревнования по стрельбе, а в качестве мишени святотатцы избрали купол церкви. И одна из девушек не промахнулась зажигательной пулей… Имена этих «героев» местные люди, конечно же, помнят. Но сейчас речь об иных — о благочестивых прихожанах, которые, несмотря на разруху, нищету и голод, собирали средства на восстановление сож­женной святыни и, отдав последнее, смогли купить какое-то адми­нистративно-хозяйственное строение лесного ведомства и вскоре из него поставили-таки церковь, простоявшую 53 года. А в 1997 году на ее месте построен новый, опять большой и красивый, храм. Прежде дорога к храму для жителей Лыщик составляла около четырех ки­лометров по старинному «гостинцу». Но «переустроители земли», которым не нужны были ни церковь, ни старинные пути, гостинец запахали, всю округу изрыли каналами, где воды обычно нет, но все равно проехать и пройти невозможно.

                На коленях у деда Павла

Многие мои одно­сельчане были, как гово­рится, неординарными личностями. Воспроизве­ду одну ситуацию: я, сту­дент филфака, приехав на каникулы, копаюсь в ого­роде. Подходит сосед. Останавливается, без осо­бых предисловий начи­нает увлеченно и вполне артистично читать сти­хотворение изысканного содержания, а после этого на хорошем, но «староре­жимном» русском языке спрашивает: «Гражданин студент, кто, по-вашему, автор этих стихов?» Мне показалось, что это мог быть Брюсов. Так и от­вечаю. «Нет, Надсон…»— говорит мой сосед и уходит. А несколькими годами раньше меня весьма удивило, когда брат моего деда, поинтересовавшись, как меня учат математике в Кобрине, и посмотрев мое решение одной из задач по алгебре, предложил решить иначе. Он, оказывается, до революции учился в одной из петербургских гимназий…

Был у нас и односельчанин похлеще всех шукшинских типов. Он, как и многие, включая моего родного деда, побывал на заработ­ках в Америке. Но, в отличие от остальных, из Америки привез Би­блию (с «картинками»!), набор чертежных инструментов, граммо­фон и скрипку. Собственно, по-настоящему играть на скрипке он не умел, однако часто брал инструмент в руки, раскладывал перед собой какие-то нотные записи и выводил непонятно что… Вообще, он не переставал удивлять всем своим образом жизни: шил себе шляпы, мастерил зонтики, вставлял сам себе зубы собственного изготовления — из свинца и на пружинках, строил на своей усадьбе ветряную мельницу. А ко всему этому вдобавок регулярно посылал какие-то чертежи в высокие инстанции — хорошо помню, что и в Москву, Хрущеву непосредственно. Это он, в Америке переориентирован­ный какими-то сектантами (у нас говорили, штундистами), сам перестал ходить в церковь, запрещал это всей семье и воспрепятствовал кре­щению сына, который малолетним погиб.

Описание: C:\Temp\FineReader12.00\media\image2.jpegМоя малая роди­на является пограничьем трех нынешних государств — Беларуси, Польши и Украины. Дед мой был гражданином семи государств… про­живая в своей родной деревне (в частности, за 1939-1941 годы власть радикально менялась че­тыре раза, соответствен­но менялся также государственный язык и язык обучения в школе). Нема­ловажным для моей деревни было то, что один конец ее затрагивала Московско-Варшавская железная дорога. До сих пор имеется переезд с координатами: 42 км до Бреста, 290 — до Вар­шавы, 308 — до Минска и 1.055 — до Москвы. Жители Лыщик из­давна время определяли по железной дороге, точнее — по движению основных поездов: «Пойдем сено сушать сразу после варшавского», «Коров, сынок, будешь гнать домой после позднейшего московско­го» и т. п. Железная дорога для части жителей обеспечивала работу не только с хорошей по тем временам зарплатой, но и немыслимыми для колхозников отпусками, а также пенсией. Кроме того, «путей­цам» выдавалась добротная форменная одежда и выделялись вдоль железнодорожного полотна дополнительные участки земли… А для нас, детей, «путь» — место если не кормления, то подкорма: на желез­нодорожных откосах раньше, чем где-либо, появлялись первый ща­вель, первая земляника. И само железнодорожное полотно было для нас также местом провождения времени. Вдоль него мы, найример, собирали этикетки со спичечных коробков. А попадались и не менее ценные находки: бутылки (за которые в магазине можно было взять конфет либо получить целых 12 копеек), нетронутые банки консер­вов, случались и совершенно редкие находки — скажем, я около года (пока не потерял возле чужой груши) форсил в найденной там но­венькой военной фуражке с малиновым околышем.

Лично для меня с железной дорогой связана история рода по обеим линиям. Прадед по отцу, когда стальную магистраль только прокладывали и в соответствии с планом она должна была пересечь его земельный надел, решительно воспрепятствовал этому. Предла­гали большие деньги, уговаривали, угрожали… Но он не сдался. Так и проложили путь с очень значительной кривизной, и до сих пор то место называется «Кривая». А прадед по материнской линии был пу­тевым обходчиком, получил в ведение переезд, а также лесок рядом, который до сих пор называется по его фамилии.

С железной дорогой прочно связаны местная топография и топонимика: «за Кривой», «около Буснева переезда», «под Калишев переезд», «перед мостиком», «до станции». Ну а внутри деревни ориентирами обычно были заметные деревья: Зосимовы вербы, Макаров вяз, Власов каштан… И если место с водоемом называлось Мох, то мох там определенно был. На себе убедился в возрасте пяти-шести лет, попытавшись ранней весной пройти по Глинищам. Как-то вышел на «заклюнье», одолел метров двести и увяз так, что ни назад ни впе­ред — глина засосала и не давала ногу вытянуть. Неподалеку возле сарая появилась соседская девушка. И я стал кричать: «Нюра, Нюра! Иди скажи моей маме, что я тут пропадаю!..» В итоге меня вытащили, пропасть не дали.

На прежнем месте давно уже нет ни заливного луга, ни чиби­сов, ни калужницы, ни полотен… Впрочем, ни той именно родины. Однако, слава Богу, держатся еще свет, тепло и радость от нее в сла­беющей памяти.